"Церковь может делать очень много..."
Интервью со Степаном Цергелем
Степан Цергель из Иркутска 6 лет учился в Санкт-Петербургской католической семинарии, вступил в Общество Слова Божьего и 2 года провел миссионером в Папуа-Новой Гвинее.
Анна Зуева расспросила Степана о его миссии и призвании.
Анна Зуева: Начнем с традиционного вопроса: как ты пришел к вере, а особенно - почему вступил в Общество Слова Божьего?

Степан Цергель: Я боюсь, что если говорить о таких историях призваний или о том, как в России становятся католиками, то можно писать отдельные книги о каждой отдельной личности. Потому что сколько я людей встречал, столько слышал очень особенных интересных историй. У меня в какой-то степени это было банально, но в то же время необычно: меня привела бабушка. Она католичка всю жизнь, живет на Западной Украине. И она просто приехала в гости. Один из ее первых вопросов был: а где тут церковь католическая? Мой папа родом оттуда, он из католической семьи, но с 1988 года живет в России, и, к сожалению, с тех пор никаких контактов с церковью у него не было. А моя мама русская, номинально считалась православной, но, к сожалению, в нашей семье религия была чем-то из серии: есть добрый боженька, и нам как детям рассказывали какие-то истории, читали библейские рассказы, но в итоге в церковь я пришел, когда мне было 13 лет, когда туда меня привела бабушка. Постепенно я во все это втянулся вместе с моей сестрой. Мы ходили в воскресную школу. Там я стал министрантом. Познакомился со священниками. Познакомился с отцами-вербистами. И ближе к окончанию школы стал задумываться о будущем: а что делать? А чем заниматься? Я с детства хотел помогать людям, но придя в церковь, познакомившись со священниками, увидев, чем они занимаются, я подумал: а почему бы и нет? И после долгих рассуждений, обсуждений, молитв и размышлений, я решил, что мой выбор - конгрегация отцов-вербистов. Как-то так, если совсем коротко.

Анна Зуева: Почему ты решил именно вступить в орден, а не стать епархиальным священником?

Степан Цергель: На самом деле, изначально я думал о епархиальных священниках. Потому что на тот момент, когда я пришел в церковь, в 2002 году, в моем родном кафедральном соборе в Иркутске работали епархиальные священники. Это были три замечательных человека, которые мне много чего дали, много чему научили, много в чем помогли. С одним из них мы сдружились и до сих пор общаемся замечательно и прекрасно. На днях я еду к нему в гости. И как раз он мне и сказал: извини, но в российских условиях быть епархиальным священником, особенно в наших восточносибирских, это очень жестко и очень сложно. И он мне честно сказал: тем более, Степ, зная тебя, тебе нужны люди, тебе нужна община. Одиночке легко и очень быстро либо завянуть, либо сойти с ума. И это была одной из первых предпосылок. Выслушав все «за» и «против», подумав об этом всем, что нелегко быть одному и в человеческом плане, и в приходском, что не факт, что в течение недели люди будут приходить на мессу, если ты служишь в каком-нибудь маленьком городке, я стал думать о монашеской жизни. Стал узнавать, чем отличаются одни мужские конгрегации от других, стал думать, молиться, съездил в несколько монастырей, пожил там, помолился. И в конце концов я подумал, что мне нравится международность, межкультурность. И выбрал конгрегацию отцов-вербистов.

Анна Зуева: Можешь рассказать о своем пути в конгрегации?

Степан Цергель: Первым делом я пообщался с отцом-настоятелем, о. Владимиром, который как раз принадлежит к этой конгрегации. Он сказал: отлично, замечательно, но типа не торопись, подумай, помолись, заканчивай школу, и если это все серьезно, то напиши это все на бумаге, что это не просто твои слова, а тебе действительно хочется. После того, как я закончил школу, мне сказали «окей», но давай не будем торопиться. Давай ты еще подумаешь, попутно выучишься, получишь еще какой-нибудь светское образование. Меня это все не особо радовало, не особо вдохновляло. Прям хотелось, чувствовалось, свербело. Поэтому для галочки я пошел учиться на оператора электронно-вычислительных машин. Зато я получил красный диплом и не помню, какой разряд. Попутно. В течение этого же года я жил в монастыре, там же молился и узнавал, что такое монашеская жизнь и кто они такие -католические священники. Это все было в Иркутске, в моем родном городе. После этого я провел год в постулате в Белоруссии в городе Барановичи, где посмотрел на более польскую модель Церкви. Из-за близости к этому государству, из-за менталитета людей и из-за глубоких связей и корней между Белоруссией и Польшей. Затем чуть больше года я провел в Польше в новициате. Это такой год духовной подготовки к монашеской жизни, к первым обетам. Затем я вернулся в Россию и шесть лет отучился в семинарии «Мария - Царица апостолов». В 2016 году я ее закончил. И мне предложили на 2 года отправится на миссионерскую практику. А почему бы и нет? - сказал я. В тот момент я еще не подозревал, насколько далеко и как необычно этот будет. В один прекрасный день наш настоятель, о. Якуб, пригласил меня к себе на разговор и сказал: Степа, а не хотел бы ты поехать в Папуа Новую Гвинею? В тот же момент мои глаза стали как пятирублевые монеты, и я спросил: а где это и что это? Ответ был прост: спроси у интернета, почитай книжки, подумай. И через несколько дней я подумал, почитал и сказал: а почему бы нет? Что-то новое, что-то необычное, что-то очень интересное. Таким образом, почти два года я провел в Папуа Новой Гвинеи. И чуть больше месяца назад я вернулся в родную Россию, сделал вид, что отдохнул дома, попутно помогая в родном приходе. А сейчас я проездом (или пролетом) в Москве. Буквально на пару дней. После этого еду на духовные упражнения в Польшу и перебираюсь в Белоруссию, где уже буду готовиться к вечным обетам и к рукоположению.
Анна Зуева: Давай тогда поговорим о твоем миссионерском опыте. Что понравилось, что не понравилось?

Степан Цергель: Как оказалось, говорить о миссионерском опыте очень сложно. Потому что совсем недавно со мной связалась редакция «Радио Марии» и у нас уже получалось две сорокаминутных передачи. И мы поняли, что это еще только самое-самое начало. Поэтому, если говорить о чем-то очень коротко, то, что у меня было с первого момента и то, что у меня до сих пор, что я был совершенно в другом мире - в плане культуры, языка, менталитета, еды, природы, людей, всего-всего-всего. При всем при том это, наверное, было прекрасное время, чтобы изучить эту страну, доучить английский язык, выучить их язык, который называется talk pussin или pigeon English, то есть такой «птичий английский». Ну и лучше узнать самого себя, свои позитивные, негативные стороны, свои таланты и свои ограничения. Кроме того, все это мне дало огромный заряд и оптимизма, и энергии и понимания того, что миссия в Церкви жива, что это не только какая-то группка бабушек, которые должны каждую неделю молиться за миссию и миссионеров, но действительно, что есть люди, есть дети, есть взрослые, которые нуждаются в священниках, которые видят священников только несколько раз в год. И что Церковь может быть не такой… не знаю… зажатой в стереотипы, рамки приходского дома, но Церковь может делать очень много. Потому что там, например, у Церкви есть возможности, особенно у католической, поэтому они занимаются и в школах, и в больницах, и в университетах, и на радио, и на телевидении, а не то, что получается чаще всего у нас в России: приходские стены и, к сожалению, ничего больше. Поэтому я могу сказать, что для меня это был такой хороший импульс и, наверное, реальный контакт с тем, что такое миссионерская жизнь, что такое миссия в Церкви.

Анна Зуева: Чем ты там занимался?

Степан Цергель:
Фактически, первый год я учился. Доучивал английский, потом выучил местный язык. Изучал культуру, общался с людьми. Попутно помогая в наших монастырях и поработал в двух приходах, где я был водителем, учителем в воскресной школе, и немножко помогал как воспитатель в детском садике, когда другие воспитатели не появлялись или задерживались. Прежде всего посмотрел, чем занимаются священники, как и что они делают. Мне кажется, остальную часть свободного времени я старался проводить с людьми, с ними общаться, чтобы что-то узнавать, чем-то с ними делиться. Поэтому, что я делал там - лучше спросить у них. Потому что, в чем я многократно убеждался, в понимании нас, людей извне, людей из Европы, с Запада, и понимание местных людей - это два разных мира и два разных восприятия. Поэтому если ты уставший, еле-еле доползающий до своей комнаты - для нас - ты столько всего сделал, а местные могут улыбнуться и сказать: отец, а где Вы были? Мы вас весь день искали. Поэтому, что я делал там - лучше спросить у них.

Анна Зуева: Какие трудности возникали?

Степан Цергель: Ну, когда ты попадаешь на другую планету, у тебя трудностей столько - что мама не горюй. Начиная с каких-то бытовых проблем - с языка… Я думал, что я знаю английский, но проблема в том, что местные его не знают. Чаще всего. С иностранцами можно договориться или где-то в школе, университете - есть шанс. А в простой повседневной жизни - только на пальцах или на руках. Это был первый момент. Во-вторых, это все-таки совсем другая культура. И как любила повторять моя любимая учительница английского языка: там нет черного и белого, хорошего и плохого. Все это очень перемешано и замиксовано. Кроме того, их культура не настолько прямолинейна. Более косвенная, иносказательная. Они очень любят поговорить, но это не значит, что их легче понимать. Наверное, также как у нас в русском языке: одно думаю, другое говорю, а третье делаю. Вот у них приблизительно также, только рассказы у них длятся не по две-три минуты, а до нескольких часов. Поэтому мне кажется, что мне нередко было сложно их понимать, как и им было сложно понимать мое мышление и мой менталитет. А если удалиться от каких-то бытовых вещей - в плане еды, каких-то удобств, благ цивилизации - например, я полтора года жил без смартфона. У нас в деревне не было интернета, так что он мне был не особо нужен. В плане людей я все-таки понял и несколько раз убедился, что я совсем не такой как они - в плане мышления, в плане какого-то мировосприятия. Пожалуй, было сложно найти общий язык и что-то объяснить. То, что для нас, европейцев, является общепринятым, для них может быть удивительным и необычным: а как это так? У нас всегда по-другому было. Но это, наверное, опять про культуру. Пожалуй, вот это первое приходит в голову.

Анна Зуева: Теперь, после твоего опыта, для тебя - кто такой миссионер?

Степан Цергель: Мне кажется, что из того, что я видел и что понимаю, это человек, который не только говорит, не только проповедует, но реально свидетельствует о Боге. Если мы говорим о христианских миссионерах, это те, кто не только проповедует, но кто реально живет Евангелием, живут этим библейским учением. А в тех условиях, условиях Папуа Новой Гвинеи, тебе не достаточно быть только священником, проповедником, ты должен быть и водителем, и механиком, и электриком, конечно же, поваром, и хорошо бы быть немного доктором, чтобы хотя бы самому себе помочь. Поэтому для меня миссионер - это человек, который приезжает в какое-то новое место, приезжает либо в новую культуру, либо даже в новую страну для того, чтобы проповедовать и свидетельствовать об учении Церкви, об учении Иисуса Христа.

Анна Зуева: Есть ли миссия в России? И нужна ли она здесь?

Степан Цергель: Мне кажется, это риторический вопрос. Если бы ее не было, то не было бы и нашей сегодняшней беседы. Бесспорно, она есть, даже если просто взглянуть на наше духовенство, на наших священников, на монашествующих, которые работают в России. До сих пор большинство из них являются иностранцами. Опять и опять они приезжают в другие страны, в нашем случае - в Россию. Потому миссия есть. Плюс у нас есть немало людей, которые мало знают о Боге. Это один из ярких примеров, что миссия нужна. И боюсь, что в нашем случае нам еще очень долго нужны будут миссионеры, прежде чем Церковь станет локальной российской.

Анна Зуева: А какие у тебя планы после рукоположения? Планируешь куда-то поехать или остаться в России?

Степан Цергель:
На самом деле, я могу только мечтать, а планы будут строиться где-то выше и под руководством Святого Духа. В нашем случае, случае отцов-вербистов, перед вечными обетами каждый кандидат пишет письмо генеральному настоятелю, где мы указываем три страны или три региона, где хотели бы работать, попутно указывая, чем мы хотели бы заниматься, то есть в каком направлении работать. Чаще всего будущее назначение - одна из этих трех стран. Либо же если есть какие-то особенные нужды или особенные черты этого кандидата, например, у человека прекрасное музыкальное образование, знающий испанский язык, я почти уверен, что он поехал бы работать в Боливию, потому что там это нужно, там это необходимо. Точно так же какой-нибудь врач почти стопроцентно поедет либо в Африку, либо в Латинскую Америку. Так что куда я поеду и зачем, я пока не знаю. Решать это будет мое монашеское начальство, но с Божьей помощью я уверен, что меня ждет что-то интересное и необычное. Я бы с удовольствием остался здесь или поехал обратно в Папуа Новую Гвинею, но кто знает? Может быть, это будет еще интереснее.
Made on
Tilda